Давненько вы не получали от меня исторических очерков, поэтому спешу порадовать вас страшной, но интересной модной историей - историей о шляпниках. Сразу скажу, что основана она на материале статьи "Безумные шляпники" Э.М.Дейвид, опубликованной в журнале "Теория Моды" (выпуск 21), так что если кто хочет подробностей - прошу туда:) 

Все мы знаем безумного шляпника из "Алисы в Стране Чудес", но не все знают, что его образ был основан на образах реальных шляпников времени, в котором жил Льюис Кэрролл. Если кто-то вы знает это, то не все знают, из-за чего шляпники становились такими, а кто знает и это (уже пять!), не знают, почему же у них не было выхода, бегства от этой причины. 

Итак, долгое время в мужской моде были популярны фетровые шляпы. Собственно, без шляп было никуда - из дома не выйдешь, засмеют, будешь потерян для общества. Вот и носили эти шляпы все мало-мальски приличные люди:


В силу популярности предмета гардероба, экспонатов для различных музеев осталось немало, но вот что интересно - в музее Виктории и Альберта множество шляп можно увидеть только завернутыми в специальные пакеты. И дело здесь не в заботе о сохранности шляп, а в заботе о здоровье сотрудников и посетителей. Ведь шляпы до сих пор выделяют смертоносные испарения ртути.. 


( Дальше.. )

В июле-августе 1867 года Льюис Кэрролл по приглашению своего друга Генри Парри Лиддона совершил совместную поездку в Российскую империю. Помимо того, что друзья являлись стипендиатами колледжа Крайст-Черч, они были священнослужителями, сторонниками «объединения» Восточной и Западной церквей. Свое путешествие они приурочили к пятидесятилетию пастырского служения главы Русской православной церкви.

Во время поездки Кэрролл вел дневник, который не предназначался к публикации, но был издан спустя 37 лет после смерти автора. Я искал в его русском переводе («Дневник путешествия в Россию в 1867 году») упоминания о Беларуси, тогдашнем Северо-Западном крае. К сожалению, в записях Кэрролла на эту тему нет совсем ничего. На железнодорожных станциях, расположенных на нашей территории, они останавливались лишь для того, чтобы поесть — много ли увидишь за это время, кроме щей — «местного супа», который Кэрролл счел «вполне съедобным, хотя и содержал некий кислый ингридиент, возможно, необходимый для русского вкуса». Отмечается также, что «вся местность от русской границы до Петербурга была совершенно плоской и неинтересной, если не считать появлявшихся время от времени одиноких фигур крестьян в традиционных меховой шапке и подпоясанной рубахе, и мелькавших иногда церквей с круглым куполом и четырьмя маленькими куполами вокруг, выкрашенных в зеленый цвет и весьма напоминавших (по меткому замечанию нашего знакомого) обеденный судок». Эта запись датирована 26-м июля — крестьяне между тем разгуливают в меховых шапках! Заставляет улыбнуться и сравнение церкви с обеденным судком, которое Кэрролл, молодой диакон, счел метким. Кроме того, в записи от 25.08.1867 упоминается Вильня — уже на обратном пути поезд Кэрролла прибыл в этот город в 6 часов вечера. Но из состава автор «Алисы» не выходил: он пошел в соседний вагон к новым знакомым, прихватив дорожные шахматы, изобретенные им.

Разумеется, было бы глупым ожидать от дневника пространных записей о Беларуси. Кэрролл ничего не знал о существовании в составе империи этой страны, смело заявившей о себе восстанием Калиновского, подавленным за три года до визита писателя. Тем более, что Кэрролл смотрел в другую сторону, его интересовало совсем другое — и не сказать, чтобы одни только вопросы религии или виды Москвы. Так, например, вся запись от 27.08.1867 посвящена… собаке:

«В нашем коридоре обитает высокая и очень дружелюбная борзая, которая входит в комнату каждый раз, стоит только двери приоткрыться на одну-две секунды, и которая поставила под угрозу плоды трудов коридорного, который носил воду, чтобы наполнить ванну, поглощая воду с такой же скоростью, с какой он ее носил».

И, скажу в заключение, это даже очень хорошо, что Беларуси нет в дневнике знаменитого писателя. Потому как смотрел он зорко и «припечатал» навеки некоторые города. Такие, как Варшаву:

«Мы провели день, слоняясь по Варшаве, и посетили несколько храмов, в основном католических, в которых наличествовали помпезные признаки богатства и дурного вкуса, в виде обильной позолоты и груд (их вряд ли можно назвать группами) уродливых мраморных младенцев, якобы изображавших херувимов. <...> Сам же город в целом — один из самых шумных и грязных из тех, в которых я до сих пор побывал».

Мужчина в темном сюртуке стоит между книжными полками в библиотеке Оксфорда, держа в руке увесистый пыльный том. Из полутьмы помещения он смотрит в окно на изумрудную зелень газонов, видит искрящиеся струи фонтана, слышит веселые голоса и смех. Мужчина остро ощущает свою несвободу и возраст — спустя годы в его книге будет описана ведущая в сказочную страну дверца, шагнуть через порог которой удастся только ребенку…

С книгами Кэрролла я познакомился в 9 лет. Книжка в мягком переплете со слизкой обложкой, серой бумагой и оригинальными рисунками Джона Тенниела — правда, не всеми, как узнал я потом, некоторые из них показались советским цензорам не годными для глаз советских детей, — обошлась мне в 1 рубль 60 копеек (огромные деньги!). Те истории Кэрролла были переведены Ниной Демуровой, и я оценил ее перевод гораздо выше, чем работу Бориса Заходера, — книга Кэрролла в его «исполнении» тоже была в нашей домашней библиотеке, но отталкивала меня своими примитивными иллюстрациями и сюсюкающим предисловием, полным завистливых упреков переводчика Кэроллу, таких как «Будь моя воля, я бы ни за что не назвал так эту книжку». Позднее, учась в БГУ, я познакомился с переводом «Алисы в Стране Чудес», выполненным студентом Кембриджского университета Владимиром Набоковым. Перевод был волшебен — я даже простил Набокову то, что он заново «покрестил» девочку, назвав ее Аней.

Грузинский переводчик «Алисы» Гия Гокиели в специальном номере журнала «Иностранная литература», посвященном Льюису Кэрроллу (№ 1-2007), высказал осторожную уверенность, что это «совсем не детская книга, а возможно, и совсем не детская». Лично меня Кэрролл никогда не пугал (меня страшило другое: иллюстрации Тенниела к его книгам), а поражал несхожестью с другими детскими писателями — и советскими, и зарубежными. В то же время я без колебаний полагал «Алису» правдивой детской книгой. Я сопереживал девочке, оказавшейся в мире, где старшие нервничают и кричат, где все считают своим первейшим долгом одернуть Алису, поправить, укорить или обвинить ее, увешав наставлениями, заданиями и запретами. Отождествлял ли я себя с Алисой? Да, вполне возможно... Истеричность взрослых, быстрые смены их настроений, их нелогичность — совсем как в «Алисе»! — были известны мне с детства. С замиранием сердца я читал, как Алиса раз за разом отражает бесконечные наскоки на себя, продвигаясь вперед — то ли к пробуждению ото сна, то ли к победе в партии, — и что-то решал для себя, что-то проговаривал молча, поддерживая ее и себя. Главное я знал точно: Алиса всегда права, и незримый автор всегда на ее стороне. Как же я был благодарен Кэрроллу за это!..

Возможно, я позабыл уроки Алисы или же окончательно перешел на другую сторону, примкнув к черным шахматным фигурам, потому как теперь, общаясь со своими детьми — двумя замечательными девочками, — во мне нередко проскакивают то Червонная Королева, то Герцогиня, то Шалтай-Болтай, то сам Бармаглот. И только регулярное перечитывание книг Кэрролла со всей строгостью и надеждой напоминает мне, как сложно ребенку соответствовать запросам тех, чей рост отныне препятствует им войти в дверцу за занавеской, — знание, наполняющие мое сердце отчаянием и скорбью.

Мало кто знает, что Льюис Кэрролл был еще и фотографом. Он занимался фотографией самозабвенно и достиг больших успехов в этом трудном искусстве. Он стал первым из портретистов, кто привнес в фотографию естественность и непринужденность.

В его снимках отражался его собственный взгляд на красоту – он видел ее в смышленых и непосредственных маленьких девочках, с которыми дружил, для которых писал.

На большей части фотографий с обратной стороны девочки собственноручно цветными чернилами писали свои имена, включая те снимки, где они были полунаги. Надо отметить, что Кэрролл изображал девочек без тяжеловесного викторианского символизма, характерного для других художников эпохи, такими, какие они есть. С другой стороны, изображение нагих и полунагих детей не было таким уж необычным для строгих нравов Англии второй половины XIX века. Тем не менее, с появлением теорий венского пошляка и шарлатана, кэрролловский интерес к маленьким девочкам, в которых он видел моральную чистоту и физическое совершенство, стал трактоваться как педофилический. Увы, такое вульгарное отношение сохраняется и поныне. Как бы то ни было, офрейденные вкусы модернизма позволили забыть о Кэрролле как о фотографе практически до 1960-х. К счастью, в наши дни, несмотря ни на что, он признан одним из лучших фотографов викторианской эпохи.

Бивень мамонта.Высота 14см.2009г.